Переживание женственности – от интерпретации к диалогу: психоаналитический взгляд

Что означает фиолетовый цвет?

Теперь перейдем к значениям. Сегодня их очень много: смирение, покаяние, печаль, траур, открытость, святость, интеллект. Использование этих красок в разных сферах имеет свои нюансы.

Введение

Начало моего исследования немного напоминает работу в кабинете: одна ассоциация, всплывающая из моря образов, чувств и самочувствий, неожиданно организовывает все остальные и заставляет обратить на себя пристальное внимание. Не мудрено: ведь эта ассоциация в свое время дала начало самому методу, можно сказать, родила его в алой пульсации своих многочисленных смыслов.

Сексуальность. Сексуальность в самом широком ее понимании, с подключением всех идей и оттенков, которые только можно выдумать. Или хотя бы сходу вообразить.

Множество смыслов, которые обретает сексуальность в культуре, ее влияние на воспитание, рост и развитие, особенности и нюансы, которые осознание сексуальности добавляет к человеческому диалогу, кажется, должны бы вдохновлять как простых обывателей, так и специалистов к исследованию этой темы и активному включению ее в контексты своих методов.

Тем не менее, если мы обратимся к психоаналитическому дискурсу, то увидим, что в большинстве психоаналитических работ, начиная с Фрейда, сексуальные отношения и начало интимной жизни (чаще всего — дефлорация) рассматриваются в одном ряду с насилием, завистью, травмой, а то и приравниваются к насилию. З.

Фрейд строит свою концепцию женского развития на довольно сложных взаимоотношениях женщины с мужской сексуальностью, в котором, по его мнению, ключевую роль играет желание маленькой девочки обладать пенисом, которое впоследствии преобразуется в желание иметь ребенка. Разные дополнения этой теории в дальнейшем в основном только усиливают тенденцию смыслового сближения соперничества, насилия, а также символического — а иногда и реального — антагонизма полов.

При этом Фрейд не указывает других причин для подобного антагонизма, кроме биологических. Конфликт в его представлении становится почти что эволюционно (биологически) обусловленным, а значит — обязательным и неизбежным, чем-то изначально заданным, подобно первородному греху в религиозной догме христианской ортодоксии.

Мы могли бы предположить, что любая более или менее концептуально и общественно развитая система, в том числе система лечения и объяснения неврозов, такая, как психоанализ, просто обязана иметь свои собственные догмы, очерчивающие, так сказать, «рамки веры» и являющиеся платформой для личного сотворения мира («вначале было то-то и то-то, и потому теперь все происходит так»). Это хорошее объяснение, но оно не помогает понять, почему сексуальность априори, для женщины и мужчины, связывается в этой концепции с насилием.

Вспомним, в работах Фрейда и его последователей, описывающих отношение (реальное или предполагаемое) ребенка к первичной сцене также присутствует акцент на агрессии в большей степени, чем на любви. Но собственно, почему ребенок, наблюдая первичную сцену и «не понимая смысла происходящего», должен решить, что происходит насилие, агрессивный акт, а не любовное соединение?

Разве мать не обнимает его крепко, разве не подбрасывает вверх и не валяется с ним на кровати, на полу, во дворе? Разве он при этом не вскрикивает и не взвизгивает от восторга? Почему же тогда он, слыша, как мать кричит в спальне или увидев, как родители сплелись на кровати в объятии, должен решить, что «папа бьет маму»?

Возможно, нам будет проще работать с подобными интерпретациями, если мы вспомним, что большинство работ, о которых идет речь, написаны психоаналитиками-мужчинами. Ни для кого не секрет, и это много раз подтверждалось и Фрейдом, и его последователями, да и самой историей психоанализа, что психоанализ — это в целом мужское творение, сконцентрированное на мужской психологии.

И «прочтения» сексуальности, первичной сцены и дефлорации, глубже — прочтения женственности в этом смысле становятся своего рода отражениями женской темы в мужской душе, не больше и не меньше. И я предполагаю, что это имеет отношение к совсем другому вопросу, нежели тот, что лежит на поверхности, — не столько к переживанию первичной сцены, сексуальности и даже женственности, сколько к осознаванию сексуальности и жизненности мужчиной и женщиной, их интерпретации с разных точек зрения, принятым и одобренным в культуре потокам ассоциативности и — как следствие — привычным человеческим предпочтениям.

Именно об этом мне и хотелось бы поговорить. Насколько подобные человеческие предпочтения отвечают субъективной и коллективной реальности, как сильно они на нас влияют и как помогают — или мешают — нам строить отношения и наводить мосты друг к другу.

В любых вещах

Фиолетовые украшения, безделушки и прочие вещи являются символами инфантильности. Эти люди не могут нормально контролировать свою жизнь. Речь идет о беременных женщинах, творческих личностях, тех, кто обладает развитым воображением и интересными талантами.

Предлагаем ознакомиться  Харизматические лидеры в политике

Прохладные оттенки говорят об отрешенности. Человек просто уходит в свои мечты и забывает про реальный мир. Это может показаться редкостью, но многие люди даже не замечают за собой подобной привычки. Она становится причиной их недовольства и апатии.

Дети (ребенок или подросток)

Так как данная гамма отвечает за соединение противоположностей, для детей цвет означает — выбор. Они постоянно изучают мир и стараются понять, что хорошо, а что плохо. Наличие фиолетовых оттенков подталкивает малышей и подростков думать, размышлять, искать ответы.

Женщины

Фиолетовые краски и текстуры часто связывают с женщиной, которая скоро станет матерью. Она испытывает интересные чувства — страх перед неизвестностью и уверенность в своей новой силе.

Как стать бесполым

Концентрация на дискурсе одного пола может доходить до полного отрицания возможностей роста и развития человека противоположного пола. Подчеркну, что это далеко не всегда есть намеренное отрицание «чужого» или фиксация на «своем». Я говорю о том, как структура мышления говорит за человека там, где он высказывается будто бы от себя или от своего профессионального Я.

К примеру, Петер Куттер в книге «Современный психоанализ» недвусмысленно заявляет, что

«Самоосознание определенной половой идентичности во многом зависит от бессознательных фантазий о том, что слывет  мужским  или женским. Мальчик в подобной ситуации находится в более выигрышном положении, поскольку он без труда определяет свою половую принадлежность, наблюдая и касаясь своего полового члена. Девочке же в этом отношении приходится тяжелее ввиду отсутствия зримых признаков пола.» (Курсив мой. — Я. П.) (Куттер, 1997)

Отдавая должное Куттеру, нужно сказать, что многие исследователи в этой теме «проваливаются» в разницу полов и его точка зрения вовсе не относится к категории крайних. Но в данном случае может послужить хорошей иллюстрацией попадания в ловушку маскулинности.

То, что является «зримыми признаками пола» для мужчины, может не быть ими для женщины, тем более, для девочки или мальчика. У девочки нет пениса (как, впрочем, в полном, функциональном и символическом смысле нет его еще и у мальчика; ему только предстоит «развить» пенис в процессе роста), но у нее есть клитор, и ее органы устроены по-особому, в особой конфигурации, в том самом «цветке» женственности, о котором метафорически повествует большинство культур.

И девочка хорошо знает об этом. Она видит, ощущает, она чувствительна к омовениям и отправлению естественных надобностей. Она имеет возможность прикасаться к своим органам и — многие исследователи делают акцент на этом — чувствовать внутреннее пространство в себе. (Лайне, 2005) Теория фантазирования девочкой пениса или зависти к нему построена на том, что она его «лишена».

Но тут есть небольшой философский казус: фантазировать о лишении чего-то может лишь тот, у кого это нечто есть. Девочка не лишена пениса, она просто устроена по-другому. Однако пенис есть у мальчика, и мальчик интуитивно чувствует, что эта часть его тела важна (поскольку она важна для отца или, если отца нет, пользуется подчеркнутым вниманием или невниманием матери), и потому может тревожиться о ее лишении.

Девочка развивается по-другому. Ее биология, физиология и психология «настроены» на другие функции, другие ритмы и другие сообщения, посылаемые в мир и принимаемые от мира. У женщины другие символы активности и угнетения жизненных процессов, «вскипания» и затухания страсти, интереса, влечения, симпатии. Они и не могли бы быть такими же, как у мужчины, потому что тогда не были бы комплементарными ему (Гиллиган, 1992).

Столь же большое значение в дискурсе женского и мужского имеют не только прямые высказывания, но и странные и порой неожиданные переливы света и тени. Подобно рассуждениям о норме и патологии, размышления и попытки осмысления женственности и мужественности полны явных и неявных взглядов «в сторону друг друга» и — оценок, прячущихся в пышных кустарниках определений. К примеру, вот одно из описаний, включенных в «континуум «женского истерического»:

— Хорошо компенсированная истерическая (истерически организованная) женщина предстает перед нами как яркая, обращенная к людям, хорошо адаптированная харизматичная личность: деятельная, неповторимая, стремящаяся к мужским атрибутам превосходства (Курсив мой — Я. П.) (Павлова, 2007).

В этом описании стоит обратить внимание на то, что хотя названный тип женского имаго в целом позитивен, он выглядит довольно интересно, будучи рассматриваемым в контексте истерической организации и ее компенсирования. Так и хочется задать классический психоаналитический вопрос из разряда «означает ли это?»:

«Означает ли это, что яркая, обращенная к людям, хорошо адаптированная харизматическая женщина — во-первых, является компенсированной истеричкой и во-вторых, стремится к мужским идеалам превосходства?» С этой точки зрения можно сказать, что «нормальный» человек, у которого никогда не наблюдалось психотических срывов, является компенсированным психотиком.

Не исключено, что так оно и есть и мы никогда не узнаем о расстройстве, поскольку оно не явлено. Но возникают еще и еще вопросы: есть ли болезнь, когда она не проявляется, и что мы получаем, «глядя вглубь» и высматривая черных кошек во тьме? Но эти вопросы шире моего исследования. Меня в данном случае интересует факт сопряжения — на уровне теории и практики психоанализа — характерологического и функционального расстройства (вплоть до четвертого издания понятие истерии входило под разными названиями и в разных формулировках в справочники DSM как диагностическая категория) и женской репрезентации как яркой, харизматичной и направленной к миру личности.

Это касается не только ярких женщин, которых в подобных описаниях скрыто обвиняют в истеричности и «стремлении к мужским атрибутам превосходства», но и нежных, чувствительных, мыслящих и действующих интуитивно, по аналоговому типу, мужчин. Не исключено, что образ такого мужчины довольно быстро окажется присоединенным к дискурсу шизоидного, депрессивного или — снова — истерического типа. И стальная, неброско одетая, в меру чувствительная и неторопливая, знающая цену своим желаниям и эмоциям норма будет им судьей.

Предлагаем ознакомиться  Капельница от запоя: эффективность применения

Мы снова возвращаемся к диалогу между мужчиной и женщиной, к их сокровенному разговору о том, что важнее всего: «Что ты видишь?» «Чего ты хочешь?» «Что вижу я в тебе?» Такой разговор возможен только при условии преодоления того, что лежит в тени. При условии наличия не только способности выносить присутствие другого, но и способности ему радоваться.

Меня поражает, насколько часто умение психоаналитически мыслить вырождается (особенно хорошо это видно в теоретических работах) в стремление к незавершенным и недожитым решениям. Если последователи теории объектных отношений говорят о необходимости научиться выносить ненависть к объекту, а затем и присутствие целостного объекта, во всей его полноте, то уже их последователи останавливаются на полпути и явно или «теневым» образом утверждают, что существует необходимость научиться выносить присутствие объекта рядом с собой.

Такое впечатление, что мир сплошь состоит из пограничных личностей, единственная задача которых — выжить, перенести и каким-то образом контейнировать сам факт своего выживания. Наши задачи шире, они глубже и много «страшнее», чем просто стремление выжить. Нам предстоит узнать, что мы не одни. И те, другие, тоже.

О ком мы говорим?

Если другой существует, будь то мужчина или женщина, он всегда и неизбежно существует именно как другой, полноценный и таинственный, никогда не познаваемый до конца. В отношении этого другого та теория, которая хорошо объясняет наше собственное поведение или поведение и структуру нашего гендерного сообщества, может быть абсолютно несостоятельна.

Но мы продолжаем говорить. Мы упорно строим модели, основанные на «только мужском» или «только женском» понимании, не замечая, как в этих моделях угасают естественные смыслы жизни тех и других. Нам нужно все больше защищаться, потому что вот-вот придет «другой» и начнет требовать от нас жить по его мерке, смотреть его глазами, думать его мыслями.

Но мы забываем, что все это — и жить, и чувствовать, и смотреть, и думать — очень полезно, естественно и правильно. Но только когда это дарят и принимают, а не устанавливают в качестве единственно верного лозунга на флагштоке. Речь идет не о борьбе за чьи-либо права — бывает, что такая борьба требуется, и далеко не всегда в защите нуждается более слабый участник конфликта, — но вопрос тоньше: насколько мы, мы сами, в каждый момент времени и взаимодействия с другим человеком осознаем, что он — другой?

Просыпаясь по утрам и открывая глаза, чувствуя, как рядом с нами поворачивается чужое, иначе скроенное и по-иному выходящее из сна тело — что мы делаем? Как приветствуем его? Что предлагаем вместе с новым днем? О чем говорим за завтраком, как понимаем возможности его (а вместе с ним и нашего) насыщения, душевного и физического?

Легко сказать мужчине: «Ты проиграл матч и поэтому злишься» — гораздо сложнее постараться понять, что значил для него этот проигрыш и может ли он использовать его для будущих побед или же он раздавлен ощущением собственной неполноценности. Легко сказать женщине: «Ты просто раздражена, потому что у тебя скоро менструация» — куда труднее попросить научить ее делиться тем важным, что она постигает именно в эти дни, через свою высокую чувствительность.

Слова, которые мы говорим каждый день, действия, которым мы позволяем быть, ранят или исцеляют, в зависимости от того, что мы сознательно или бессознательно в них вкладываем. И если вложить вопрос «О ком мы говорим?» в самую основу взаимодействия, думаю, возможность говорить сама по себе, говорить по-настоящему, друг другу, а не в сторону, станет сильнее и богаче.

Предлагаем ознакомиться  Глицин таблетки подъязычн. 100мг 50 шт.

Мужчины

Для сильного пола такие оттенки означают осознание чего-то могущественного и особенного. Это и вера в вечные силы, и желание постигнуть их глубины. Также есть странное влияние на эстетические увлечения.

Нестерпимая женщина

Для мужского сознания естественно действовать и рассуждать мужскими способами, и здесь нет никакой проблемы. Проблема, как я уже сказала, возникает тогда, когда с мужской точки зрения и в мужских терминах рассматриваются женские фазы и процессы. От этого всего один шаг до рассмотрения мужского развития как нормы и женского — как странного ее ответвления.

Что заставляет мужчину-исследователя или просто мужчину делать этот шаг?

Мне представляется, что иногда для мужского, в особенности, западного сознания (зачастую стремящегося быть «слишком» мужским), фемининные процессы и связь между ними имеют свое особое значение. Будучи кардинально иным, чем мужские циклы и фазы, женский «круг роста» может восприниматься мужчиной как чужеродный, непонятный и — пугающий.

Особенно если ситуация к тому же осложняется доминирующим положением женщины в сообществе (эпоха матриархата) или злоупотреблением властью женщиной в семье (Янг-Айзендрат, 2005). Тогда мужчина или мужская часть общества может испытывать страх перед женщиной и тем, что в психологии называют «фемининностью».

Это не имеет прямого отношения к угнетению женщин или ущемлению их в правах, — скорее, речь идет о существовании внутри мужчины такого отношения к самому себе, которое делает для него присутствие женщины болезненным и сложным. Такой мужчина может фантазировать себя кем-то вроде кузнечика на цветке, — маленьким существом, которое может быть легко поглощено огромной и всемогущей «розой»-вагиной. Да, но при чем же тут тогда насилие, если мужчина как раз чувствует себя беспомощным, боясь женственности?

Если мужчина боится женственности, то он боится и своей собственной агрессивности, присущей ему от рождения и комплементарной нормальной женской мягкости. Тогда дефлорация (шире — сексуальный акт вообще) представляется ему насилием. Так проще, потому что тогда он может сказать себе, что насилие — в его природе (биологически отказаться от сексуального акта невозможно), и значит, согласие женщины не требуется.

Но согласие всегда требуется. Секс — это не насилие, а дар, и он всегда им остается. Дары не подчиняются власти. Они не могут быть отняты, не могут быть вымолены и заслужены. Боясь женщины, мужчина боится не получить от нее дара, без которого он не может жить и продолжать свой род. Боясь не получить, он стремится отнять.

Миф о том, что женщина боится дефлорации, имеет под собой реальную основу, — у большинства женщин такой страх действительно присутствует, особенно если рядом с вступающей в фазу активной половой жизни девушкой нет более старшей и опытной подруги, которая могла бы помочь ей пройти этот этап осознанно.

Но суть не только в этом — а в том, что страх естественен, он — часть процесса, смешанный с волнением и ощущением важности момента. Как не бывает моря без волны, так не бывает вступления в новое, незнакомое, без страха. Но страх легко преодолевается рядом с желанным партнером, и здесь нет проблемы.

Но мужчина не знает. Во всяком случае, мужчина, воспитанный в культуре жесткой и отстраненной женщины, мужчина, живущий вдалеке от естественных циклов женской сексуальности. Поэтому свои собственные страхи, связанные с дефлорацией, истечением крови и болезненными ощущениями, и связанную с этим враждебность он переносит на партнершу.

Тогда возникают мифы о дефлорации как трагедии для женщины, как насилии, за которое она желает отомстить, о том, что для мужа в примитивных племенах стать «дефлоратором» было нежелательно и так далее. Мифы — плоды целой культуры убегающих женщин и охотящихся за любовью мужчин, охотящихся и никогда ее не достигающих. Это трагедия обоих полов, а не только одного. И для того, чтобы разрешить ее, требуется очень много осознанных усилий с обеих сторон.

По фен-шуй

Здесь значение совсем другое. Никакой религиозности или отрешенности. По Фен-шуй – это богатство и власть. Его стараются использовать в дизайнерских решениях дорогостоящих ремонтов.

Фиолетовый оттенок волос

Часть девушек полностью красит волосы, часть довольствуется лишь прядями. Подобные прически ассоциируются с мистическими или магическими существами, эльфам и феями. Причиной стали разные рассказы, легенды и, конечно, кинематограф.

Часто такие волосы дают возможность выделиться из толпы, если одолевает одиночество и депрессия.

Фиолетовый цвет на английском языке (перевод)

На английском языке слово получается особенно нежное и воздушное – «purple». Анализируя транскрипцию, может прийти к правильному произношению – «пепл». «Е» должна быть максимально мягкой и тянущейся.

Оцените статью
Консультант
Adblock detector